Марсель Галеев «Расстелется ковер стихов»

Казань – суровая столица. Она берет в свои каменные объятья тех деревенских парней, чьи подошвы помнят колючую стерню, а души охвачены страстью к поэзии, и начинает лепить их по-своему. Она замечает талантливых и застенчивых, встречая их широкой улыбкой. Бесталанных наглецов отталкивает, бесстыдных проныр одаривает минутной славой, а потом, когда наиграется, выбрасывает их на берег несчастий.

Казань – суетная столица.

Приехав сюда в первый раз, выйдя на оста­новке поэтов, на той улице, которая, кажется, носит имя древнего тюркского правителя кага­на Бумына, стоя перед зданием издательства, похожим на раскрытую книгу – о чем он думал, этот рисковый парень, полный упрямства от макушки до пят? Этот молодой поэт, который, надеясь лишь на талант, данный ему Богом, и свою мишарскую смелость, собирался покорить сложносочиненную Казань, глядящую на него в миллион окон, был Ркаил Зайдулла.

С удивлением обнаружив, что желание быть великим сопровождает каждого человека, кото­рый берется за перо. В поисках применения своим убеждениям, он не колеблется долго, не умоляет Сим-Сима, а решительно звонит в дверь и, за­ставив ее распахнуться, входит в пещеры, храня­щие древние фолианты, погружается в книжные сокровищницы. Его некапризная душа чувствует уже в юности, что, не укрепив сознание и ум по­исками своих исторических корней, не зная даже семи ханских колен, творческий путь ленивого стихотворца, живущего, рассыпая рифмы, заведет его не особенно далеко. Поэтому книга становится для нашего героя настоящим богатством.

Так, аргамак лет, как поется в песне, объехал Казань не только трижды, потому что его уздечка была в руках у поэта, для которого день и ночь – едины.

Казань – выматывающая столица.

Поэт начинает испытывать жажду, глядя на ковш Большой Медведицы в небе: значит, при­шла пора оставить на время этот город.

Вернувшись в родную деревню, он пьет пар­ное молоко, которое с молитвой надоила его мать, и заедает ржаным хлебом, испеченным в печи, и попадается ему на зуб кусочек угля.

Он замечает соседскую девушку, которая, заставляя плясать свою роскошную грудь, трудится, окучивая картошку, рядышком с собственной тенью, и не может сдержать вос­хищения, восклицая про себя, что вот на кого стоило бы поменять тощих городских деву­шек-моделей.

В бане, разомлев от горячего пара, нахле­ставшись веником, он здоровается с лягушкой, которая сидит под полоком, удобно располо­жив свою тушку. Выйдя в прохладный пред­банник и побаловав свое тело мягким поло­тенцем, он негромко, чтобы никто не услышал, неразборчиво напевает себе под нос, как сен­тябрьский гусь.

Идет на берег. Прислонившись к шершавому ивовому стволу, наблюдает, как распряженные кони, стоят, обнимая дуг друга шеями. Сажает на ладонь муравья, упавшего с репейного ли­ста. Поднявшись на трон мальчишества, грозит пальцем коршуну, словно прибитому гвоздями к небу. Берет пример со змеи, которая умеет обновляться, сбросив с себя старую шкуру.

Эта искренняя природа, этот большой мир, расстелившийся от горизонта до горизонта, навсегда входит в биение сердца поэта. В его мечтах минуют века и страны. Он распускает и снова собирает этот мир, подчиняя его мощи слова. Собирает, строит его, как малыш строит замок из песка, загораясь страстью, испытывая восхищение, боль и горечь, и, стремясь поде­литься всем этим с казанскими друзьями, снова собирается в столицу.

Ему нужно быстрее рассказать о своих чув­ствах: впереди, опираясь на столпы поэзии, готов засиять новый купол.

Поэт устремляется из своей деревни, где выращивают хлеб, в город, где выращивают мысли.

Вот литературная среда приходит в дви­жение, ее смех, как раскаты грома, потряса­ет стены. «Ркаил вернулся! Ркаш вернулся… Ркацетели…»

С лихорадочной быстротой был подготовлен Круглый стол. Друг за другом, по одному, из котомки появляются горячие, с пылу с жару, только что испеченные стихотворения.

Драгоценные мгновения поэзии – бабочка осыпает со своих крыльев золотую пыльцу… Собравшиеся деликатны с ней. Ласковый от­крытый взгляд, который кажется еще более сильным, чем взгляд исподлобья… Движения рук, придающие дополнительную энергию словам… Сильный голос, полный страстной молодости, доносящий вдохновенные слова до самого сердца эпохи…

Слушай, город Казань, Ркаил Зайдулла чи­тает свои новые стихи.

Слушай и радуйся за свое будущее!..

* * *

… сказал я, и… С тех пор, торопя один друго­го, пронеслись годы. В караван из двух десятков лет я всматриваюсь с берега сегодняшней па­мяти… в это бурное время мы менялись сами и пережили множество перемен – это понима­ешь, глядя в лицо, в глаза своей стране и своим сверстникам.

Все то же ли бытие поэта: не подернут ли дымкой тоски его проникновенный взгляд из-под упрямого лба? Эта вселенская грусть, принуждающая его опускать крепкий затылок, – не от того ли она, что захотел он пораньше стать зрелым? Не реже ли теперь низвергает­ся внезапным водопадом его заразительный смех?

Наверное, чтобы понять это, нужно быть свидетелем того, как поэт, забывая самого себя, свою душу, не глядя отдается бурному поэти­ческому потоку.

Уже из объявления понятно кое-что об этом поэтическом вечере. Афиша напечатана на плохонькой бумаге. Избытка пышных слов на ней не наблюдается. Напечатано разрядкой: П О Э Т… и все на этом. И облик своеобраз­ный: на лбу – шахтерская лампочка. Широ­кие, как у балбалов, щеки покрыты угольной пылью. А может, это пыль истории? Или он, словно древнегреческий философ Диоген (Си­нопский), днем с огнем вышел искать настоя­щего человека? Нет, наверное, эти времена не способны оценить безрассудство Диогена. Зна­чит, поэт хотел показать, как, погрузившись в древность своего народа, к его историческим корням, ищет драгоценные истины, добывает словесную руду для тех стихов, которые нужно показать миру, на своем примере доказывает слова Тукая о том, что для испачканной души не бывает бани.

Вот что интересно: то ли от света фонаря на его лбу «Я вас насквозь вижу!», то ли от его сурового проникающего взгляда – многие, почувствовав беспокойство, отходят от афиши подальше. Обычно тот, кто на афише, бывает изображен ласковым и привлекательным, из­далека приглашая, уговаривая людей прийти на его вечер. А этот – наоборот. Не пригла­шает – предупреждает. Дает шанс. Мол, если не придете, пеняйте на себя…

В тот вечер…. Малый зал Академического театра – корабля, приплывшего по Татарскому морю и бросившего якорь на берегу озера Ка­бан, — был битком. Вот свет погас. В круге света на полу сцены стопками лежали листы белой бумаги. Держа такие же листы, свернутые в трубочку, поэт вышел с чувством собственного достоинства и остановился в центре, сделав­шись повелителем сцены.

Милостивый Аллах! Поэт – босой. Когда пу­блика осознала, что это ей не кажется, по ря­дам пробежала легкая волна. Кто-то уже было вздохнул с улыбкой облегчения, успокаивая свой разум, привыкший к регламенту, как тут! Поэт с мрачным и решительным видом, даже не дрогнув ресницами, уставился исподлобья и, оглядев зал, словно объединил, словно связал всех, беспомощных, в одну большую вязанку.

То, что он был бос – это одно, но и рубаха на нем вон какая: на груди вырез, без воротни­ка, длинный подол выпущен, грубая холщовая ткань – не позавидуешь. В средние века умных людей, которые опередили свое время, инкви­зиция отправляла на эшафот примерно в таком одеянии. Шея должна была быть открытой, ру­баха без воротника. И когда отрубали голову, палач должен был сделать это с одного удара, поэтому ему ничто не должно было мешать!

Значит, поэт, войдя в этот образ, отправляет сегодня свое творчество на эшафот. Сможет ли он оправдать себя, сможет ли разбудить замерзшие души? Судья всегда, бесспорно, зритель. Он дает окончательную оценку. И он сделает это!

Вот в звенящей тишине зал затаил дыхание. Вот для значимых слов открыты ворота сво­боды. Вот смелый голос, в котором зазвенела и твердость стали, гибко обнял зал.

Потекли стихотворение за стихотворением. Ни единого слова, вибрирующего в мелодии стиха, не относило небрежным дыханием в сто­рону – казалось, если потеряешь бдительность, твой мозг не успеет за этим потоком мысли и чувства, и ты не сумеешь распробовать вкус стихотворения. Конечно, эти стихи не напи­саны для тех, у кого ленивый разум и слабый дух, кто не способен думать. «Ртутный столб» этих стихотворений поднимается на высочай­ший уровень.

Не каждому дана способность схватывать на лету открывающееся слово, но, что ни говори, в эти минуты весь зал был как один сжатый кулак.

Стихотворение за стихотворением.

В глубине сцены – яркий экран. Там рука мастера-художника, подчиняясь поэтическому слову, смелыми, размашистыми мазками ри­сует картины. Стихотворение заканчивается, а картина остается, изчезает рисунок – звучит стихотворение. Как и сама жизнь: рождается, сияет, гаснет; мгновения сменяют друг друга. В самом конце – во весь рост – слово.

Поэт торжествует, держа в узде зал, притих­ший от понимания драгоценности и важности момента. Как Такташу, ему не свойственно оставлять слова в черновой стилистике, но он умеет давать им свободу, не помещая их в жесткие рамки размера. Поэт словно искусный ювелир, ткущий из золотой нити прекрасные узоры, подчиняясь безупречному вкусу, не ка­леча слова, втискивая их в прокрустово ложе мысли, не забывая о законах искусства, сотво­ряет чудо под названием стихотворение – это его наследственное свойство, пришедшее к нему вместе с колыбельными песнями, это для него естественное свойство родного языка, который он впитал с молоком матери.

Души, уставшие от бесплодной писанины, от запутанной чехарды мыслей, стремились к настоящей поэзии, жаждали горячей речи.

Никогда еще я так не слушал поэзию, затаив дыхание, ощущая счастье, всецело отдавшись ее стихии. Я был раздавлен, значит, ощущал свое бессилие. Раз ощущал свое бессилие, значит, чувствовал, как талант побеждает меня. Раз я чувствовал победу таланта, значит, восхищал­ся, как поэт владеет словом. Раз восхищался, значит, не поддался завистливой ревности. А такое состояние дает новую силу, способную отыскать родник вдохновения, который сокрыт в глубинах души.

Стихотворение за стихотворением…

Вдохновенное слово ни на миг не снижает напряжения; рассекает грудь и звучит из серд­ца. Поэт – безжалостен. Он будит дремлющую совесть, беспощадно хлещет плетью. Народу, готовому подчиниться судьбе, повесить ошей­ник на свою собственную шею, поэт говорит жестокие слова, разящие, как молния, словно делает последнее предупреждение – с душевной горечью!

Кто еще сможет встать рядом с ним, вступить в состязание, достать окровавленный кинжал острых слов?! Распахнув ворот… С босыми ногами… Не согнувшись, не сломавшись под стрелами испытующих взглядов… Кто может выйти на поединок?

Эй!!!

Тишина. Никто не отзывается. Даже самые видные и сильные скрылись в тени своего мни­мого величия.

Разве те бесталанные, кто алкает славы, под­крашивая глаза и сочиняя рыхлые частушки на игривые мелодии, распространяя всюду вирус мелкотемных стишков, не снесены этим поэ­тическим ураганом?!

Стихотворение за стихотворением.

Страдающим чувствам лекарство – полын­ное слово.

Поднимая дух зала, голос поэта раскрыва­ется, начинает звучать во всю мощь. Это голос, которого ждало наше время!

Оставаясь один на один с народом, с глазу на глаз, душой к душе, только поэт может выдер­жать эту схватку, владея духовной силой. Для этого мало просто собирать пену на поверхности каждодневной жизни, а нужно опуститься к кор­ням, к истоку истории, оставшейся за дверями, на которых висит замок с львиную голову; там хранятся позабытые, затоптанные знамена – нужно вынести их на площадь, нужно доказать величие родного языка, нужно уметь устроить торжество. На разных континентах, в разные эпохи наши предки: скифы, сарматы, гунны, хазары, болгары, угыз-кыпчаки, ногаи – про­несли сквозь тысячелетия и сохранили наш язык, совершенствуя его, складывая дастаны… Чтобы и сегодня доказать его величие, требуется быть настоящим поэтом.

Вот последний аккорд.

Погруженный в поэзию зал одно пронзитель­ное мгновение оставался нем. Потом… прогла­тывая горечь прощания, внезапно поднявшись, захлопал так, что от ладоней летели искры. Поэт от биения сердца и волнения, ставший мокрым от пота, поклонился и повернулся, не осознавая, что нужно уйти со сцены, подбросил остававши­еся в руках листы бумаги. Они, взлетев, мягко упали ему под ноги. Он пошел со сцены по ли­стам, наступая голыми ногами на собственные поэтические строки, пошел устало и медленно, как батыр после схваток на Сабантуе, прово­жаемый дождем благодарных аплодисментов.

На экране показался силуэт башни, увенчан­ной полумесяцем.

Если у Духа Поэзии – старца, восседающе­го вечность на подушке белого лебяжьего пуха, спросить: «Доволен ли ты этим джигитом?», он наверняка ответит с радостной улыбкой: «Пусть на его пути расстелется ковер стихов…»

Перевод с татарского Алены Каримовой

 

Оставить комментарий