Любовь с ароматом яблок

Как долго ждали мы новый роман автора бестселлера «Зулейха открывает глаза»? Когда она объявила в одном из многочисленных интервью, что следующий роман будет о поволжских немцах? Или начали ждать сразу же после «Зулейхи…», стараясь угадать тематические диапазоны будущего произведения, которое, конечно же, обязательно станет бестселлерм? А ждали  три года.

«Всего три года!» — изумлялась я после прочтения новой книги Гузель Яхиной.

Поражал колоссальный, кропотливый труд автора над романом, где каждая деталь сопряжена с огромным  культурным потенциалом. На чтение ушло  ни много, ни мало — три ночи. Хотя эмоции обывательского чтения  долго не покидали, все же филологический опыт и профессиональный долг требовали, прежде всего, трезвой оценки текста.

«20-30 годы ХХ века.  Период становления советской власти всегда интересовал меня. Мне кажется, многие травмы нашего народа завязались именно тогда, что до сих пор мы не справляемся с их развязкой», — внесла ясность в свой выбор хронотопа  Гузель Яхина на презентации новой книги «Дети мои».

Итак, 20-30 годы ХХ века, Поволжье. Не опомнились мы еще после «Зулейхи», а Яхина вновь окунула нас в глубокие воды большой реки и показала изнаночную сторону действительности в преломлении волжской глади, где отражается родина с ее «маленькими» людьми,  где любовь обретает черты страха, а страх порождает любовь.

Простой на первый взгляд текст по архитектонике (текст состоит из 30 глав, весьма реалистичного эпилога, своеобразного календаря главного героя Якоба Баха),  оказался многослойным, ступенчатым: читательское воображение балансирует между простым и великим, между маленьким и большим, между индивидуальным и коллективным, между профанным и сакральным, между духовным и телесным. И каждый слой — часть незамысловатого сюжета, образующая на нем 3D пазл высшей сложности.

Так что же вырисовывается на пазле? Ну, конечно, любовь. Только вот в какой-то момент она вдруг исчезает, и эту потерю начинаешь чувствовать на физиологическом уровне: перед глазами только крохотный рот младенца, который требует материнское молоко. А вокруг зловещая тишина, требующая молчания, впоследствии  даже немоту (тишина просачивается даже сквозь немой текст почти без диалогов).  И родной до боли поселок, который изменился до неузнаваемости: тут гора нерожденных телят, там на развалинах когда-то, пусть по-мещански, умиротворенного дома валяются запыленные части скульптурных изваяний. Действительность ли это? Тогда почему люди все еще сохранили трезвость ума? А, может, все это галлюцинации Баха?

Откуда несет ароматом яблок, которые выросли размером с голову ребенка? Кстати, как раз аромат этих яблок  и возвращает читателя в реальность. В какой-то момент радуешься, что яблоки никогда не кончаются в амбаре этого Баха, и тут ловишь себя на мысли, что эта мистика уже ничуть не удивляет.

А вот мистика сказок Баха, которые сбываются вплоть до мелочей, заставляет читателя поершиться в кресле.

Сказки немецкого толка переплетаются  с советским мифом, воплощением в реальность которого искренне занимается горбун с ангельским личиком.

Порой кажется (и не только кажется — в романе есть только воспоминания о моменте его рождения, отрезок жизни и эпизод смерти), что Горбуна вообще не существует, а присутствует в качестве симулякра, носителя революционной идеи всего лишь его образ…

В этот момент, когда революционная идея доходит до своей конечной точки в реальной жизни (Вождь умирает, Горбуна заставляют утопиться), профанное время, случайно канув в реку в виде карманных часиков Баха, отходит на второй план, уступая место мифическому, сакральному времени: и читатель начинает ощущать время по календарю Баха.

Когда понимаешь, что нужно писать о малой родине, наверное, иначе и не получается.

yahina

Так случилось у Маркеса и китайского «Кафки» Мо Яня. Они говорили, что нужно писать о своей малой родине. Когда в 2012 году Мо Яню присуждали Нобелевскую премию по литературе, то в обосновании решению жюри значилось: «За галлюциногенный реализм, который сочетается с народными сказками, историей и современностью». ( К слову, псевдоним Мо Янь в переводе с китайского означает «молчи». В этом нащупывается какая-то внутренняя связь между «молчащим» Бахом ).

Да, текст  галлюциногенный. У Яхиной — это психоделика любви к малой и большой родине, психоделика выживания, психоделика власти, откуда берут корни гротескные образы (карлики и великаны, «спящая красавица» Клара в леднике),  аморфные состояния (растворение Баха в воздухе, в воде, потеря чувства холода, тепла). Искусно пользуется автор потенциалом слова, что текст обладает психоделическим эффектом: «В овевающем лицо ветре чувствовал одновременно и твердость вечного таймырского льда, и шелковое струение азовского песка, и вязкость карельской смолы, и водянистую сладость морошки. Он знал, как поднимает лапы тигр, шествуя по амурской тайге; как бьется на палубе осетр, когда над рылом его мелькает занесенное для последнего удара весло рыбака; как распускает лепестки лилия в горном озере на краю Туркестана. Он ощущал страну чутко и всеобъемлюще, как ощущает собственное тело, — каждый вершок земли, каждую меру воды и каждую копошащуюся на этой земле или в этой воде жизнь» (Г. Яхина, «Дети мои»: стр. 279).

«Не следует сводить психоделику только к психотропным препаратам, — утверждал Павел Пепперштейн. – Есть психоделика обыденной жизни, в этом легко убедиться. Есть психоделика массмедиа, психоделика потребления, психоделика кино, психоделика выживания, психоделика усталости. Все эти обстоятельства «высветляют», «высвечивают» различные зоны психики, создавая эффекты ассимитричных просветлений, иллюминаций». Поэтому стоит ли ответить на вопрос «есть ли мистика в том, что сказки Баха совпадают с реальностью?» Для психоделики это не так уж важно. Чего бы ни стоило главному герою его отшельничество (с каждым потрясением он теряет одну из сенсорных способностей), он все больше уходит в себя, в неизведанные территории своей души, которая оказалась способной на тотальную любовь.

Любовь и страх, страх и власть — эти полярные энергии, которые движут людьми, и есть главное движение в романе.

У Баха они направлены к любимым женщинам: к Кларе и Анче. У Него – к стране, которая с высоты птичьего полета «лежала перед ним, как прекрасная женщина, давно и страстно любимая, но лишь мгновение назад впервые обнажившаяся». И не удивительно, что в романе с названием «Дети мои» не актуализированы архетипы матери и Родины-матери… Нет ни одного образа матери в романе… На этом фоне особо чувствуется сиротство не только Анче, но и самого Баха, а с ним всех гнадентальцев и населения остальных немецких колоний Поволжья.

У Гузель Яхиной всегда есть место для чудес. Так рождение ребенка и его жизнеутверждающая жажда жизни делают роман сказочным путешествием маленького человека в большой мир.

                                                                                                                                                Ландыш АБУДАРОВА

 

Оставить комментарий