«Буковка за буковкой…» (заметка о стихах Виля Мустафина)

Говоря о судьбе Виля Мустафина, нельзя не удивиться тому, как Казань в который уже раз «прозевала» большого поэта.

От чего это: от страха перед большим? Или, как бывает у нас, у людишек, – от страха перед смертью («Нам со смертию тягаться // Не пристало – вес не тот»)? В случае с Вилем Мустафиным, действительно, было чего испугаться: в его поэзии, как ни у кого другого из казанских авторов, тема смерти настолько самодовлеюща, что чуть ли не физически начинаешь ощущать её касание.

Мустафин же обращается с нею «запросто», она ему по-бытейски привычна, своя. Вот строки из его последнего стихотворения, написанного 18 августа 2009 года:

Смертей немало проползло
Перед очами.
Затянешь бережно узлом
Мешок печалей
И побредёшь куда-то прочь –
В туман беззвучий,
Не различая свет и ночь,
Листву и сучья.

По обращению со «смертной» темой он более всего близок к поэту, с которым в своей книге «Беседы на погосте» Мустафин установил не просто духовно-памятную, а чуть ли не «материальную» связь – с теплом человеческой души, дыхания и речи. Это Марина Цветаева. Дни и ночи, проведённые с ней на её могиле, не пропали зря. Она то властно явится в поступи, в «побеге» мустафинского стиха (Как в стихотворении «Спасибо», в котором поэт благодарит «соседей», «не соседей», «друзей», «врагов» – за их глухоту к страданиям человека:

Спасибо, – заулиц безлюдье,
спасибо, – за то, что спите,
спасибо, – что вас не будит
стон моего: «Спасите…»
Спасибо, – что не слыхали…
(Слыхали, – спасибо, – не встали
С постелей…)
Спасибо, – за ваши:
«Если бы мы знали, –
поспели б…» –
Спасибо, – что опоздали,
спасибо, – что не спасали, –
(всё равно – не спасли бы)…
Спасибо…
Спасибо…),

то «самоутвердится» в проблематике, мотивно-образной перекличке. Так, например, стихотворение Виля Мустафина «Город мой» слишком явно соотносится с цветаевскими «В огромном городе моём – ночь…» и с её «садовыми» стихами.
Впрочем, у Виля Мустафина нет-нет да и оживут голоса и других поэтов. Но всегда это – разговор с незримым собеседником, дающим ему возможность как бы преодолеть границы времён, пространств, миров.

Сатирическая фантасмагоричность, гротескность отдельных образов в стихах Мустафина сродни некоторым стилевым тенденциям лирики Маяковского. Например, в стихотворениях «Обаранивайтесь!..», «Медицинское» и других.

В стихотворении «Сквозь щели заточения» слышатся есенинские мотивы. Как не вспомнить стихов Есенина из его «Устал я жить в родном краю…» («Устал я жить в родном краю // В тоске по гречневым просторам. // Покину хижину мою, // Уйду бродягою и вором…»), читая такие строки Мустафина: «Взорву-ка келейку свою, – // устал я жить в тоске по людям: продам им душу… и запью… – // быть может, боги не осудят?..».

Мотив здесь тот же, что у Маяковского, – тоска по человечности, по человеку, по теплу отзывчивой живой души. Только ситуация несколько иная – привсё том же общем исходе:

Поэзия, тебя боюсь ли?..
Не от тебя ли я бегу?..
Лежат заброшенные гусли
на недокошенном лугу.

И ты, поруганная нежность,
и ты, ненужная тоска,
в миру упрятаны в наружность
глухого к жизни старика.

И песня – лишняя, как кашель,
и бескорыстья, — как склероз…
И весть о без вести пропавшем
уж не приносит даже слёз…

Скрипит несмазанно телега,
ведома лошадью слепой, –
давно забытый ветер бега
не всколыхнётся за спиной…

Возница спит… И сны кругами
исходят от его лица…
Возница спит – вперёд ногами, –
напоминая мертвеца…
(«Исход»)

Это из стихов о поэзии, которая Мустафиным временами мыслится как некая бесовщина: «…может быть, в меня вселился бес // и водит по листу своей лапищей?..» («О даре стихоплётства»).

Полную версию материала читайте в № 5 журнала «Идель»

Оставить комментарий