АЛЕКСЕЙ ГОМАЗКОВ. Театр в музее

Осенью 2015 года открыла свои двери для посетителей обновленная усадьба Боратынских. Переместившись из небольшого флигеля в просторные залы, музей Е.А. Боратынского зажил удивительно насыщенной жизнью и менее чем за год стал одним из самых значимых мест Казани: здесь проходят концерты, творческие встречи и самые настоящие балы. Жемчужина новой программы – «Поэтический театр Алексея Гомазкова». Это литературно-музыкальный проект, сочетающий в себе элементы поэтического вечера, концерта и театрализованного действия. Здесь читают стихи, поют романсы, беседуют о жизни и творчестве поэтов. На каждом вечере выступают приглашенные артисты – это и музыканты, и актёры, и певцы. Так, частая гостья и настоящее украшение вечеров – заслуженная артистка РТ, певица Юлия Зиганшина.

Алексей Гомазков

Вчём же отличие «Поэтического театра» от других подобных мероприятий? Литературные вечера с романсами – дело не новое и порою даже поднадоевшее. Здесь же секрет же заключается не в том, что происходит на сцене, а в том, как это происходит… Ведь Алексей Гомазков, даже когда стулья для му-
зыкантов выносит, умудряется обыграть это как самостоятельный номер, чем приводит зрителей в восторг! В театре Гомазкова зритель чувствует себя полноценным собеседником, он такая же часть поэтического вечера, как и выступающие. Со зрителем беседуют, к нему обращаются. А за правильные ответы на вопросы можно заработать конфетку! Мы побеседовали с Алексеем Гомазковым об итогах сезона, о творческих планах на новый сезон и, конечно же, о поэзии.

Алексей Олегович, расскажите для начала немного о себе. 

 — Я родился в Москве, окончил филологический факультет Московского университета. Таким образом, русская поэзия – моя профессиональная сфера. Хотя наукой я не занимался никогда. Меня сразу потянуло на сцену: песни, гитара… И сейчас я продолжаю петь, но уже, так сказать, по работе, не для души. В молодости какое-то время богемствовал. В середине девяностых переехал в Казань, поскольку здесь возникли интересные, сначала творческие, а потом и личные связи. В Москве я бываю постоянно, но осел в Казани. И с музеем Боратынского у нас постепенно завязалась дружба. Шаг за шагом. Всё в жизни у меня происходит небыстро.

Как давно Вы работаете в музее?

— В этом музее я работаю уже несколько лет, но именно с 2015 года, когда музей из флигеля переместился в усадебный дом Боратынских, моя работа стала настолько интенсивной, насколько мне хочется. Раньше я проводил здесь отдельные мероприятия, вернее даже сказать, принимал участие в них. Конечно, хотелось большего. Но музей наш ютился во флигеле, он мог вместить от силы 25-30 человек, а теперь наши возможности возросли многократно: до сих пор мне иногда кажется, что я сплю. Я пребываю в состоянии блаженного счастья: на шестом десятке зримо воплощать то, о чём давно мечталось, и, надеюсь, что всё ещё только начинается.

Алексей Гомазков

Чем Вы ещё занимаетесь помимо музейной деятельности?

— Долгое время я был продюсером своей супруги, Юлии Зиганшиной, а сейчас остаюсь скорее автором и ведущим её программ. Настоящий директор, к счастью, теперь у нас есть: это Ника Коварская, дочь нашей знаменитой пианистки Маргариты Коварской. Ника замечательный человек, и энергетически она гораздо больше подходит для этой работы, нежели я. А моя основная профессия, которая приносит определённый доход, – это конферансье. Хотя эта профессия почти умерла: нет больше тех старых конферансье… Помните «Необыкновенный концерт» театра Образцова? Там есть такой Аркадий Апломбов – кукла, говорящая голосом Гердта . Это мой первый учитель. Сейчас такие конферансье, которые ведут беседы с залом, шутят, ушли в прошлое, от них остались только свадебные тамады, а в филармониях обычно выходят с папочкой и объявляют: «Вижу дивное приволье!» Я не то, не другое, но меня приглашают, когда планируется нестандартный концерт, когда нужен иной подход, в том числе и в Большом концертном зале Татарстана, и в филармонии… Но ещё больше я люблю камерные залы, где можно общаться с публикой глаза в глаза, поэтому наш Белый зал на сто мест – мой идеальный размер.

Получается, сама идея общения с залом на вечерах возникла из искусства конферансье?

— Да, всё возникло само собой. Когда я попробовал это занятие, сразу понял: чтобы привлекать внимание, надо обладать особой статью и вообще лучше быть красивой девушкой. Тогда тебя, может быть, и не будут слушать, но будут смотреть. А чтобы быть интересным, надо общаться. У меня просто не было других вариантов.

Алексей Гомазков

Вы, несомненно, заставляете себя слушать. Именно это и привлекает зрителей.

— Вероятно, да. Дело в том, что я обладаю сразу несколькими способностями: умею говорить, что-то знаю о литературе, могу шутить, немного петь, даже немножко играть в театре (правда, я занимался этим только в самодеятельности, но достаточно активно). Но ничего этого я не делаю профессионально: я не актёр, я не литературовед в академическом смысле, я не музыкант и т.д. А вот если всё это совместить, получается – автор и ведущий программы, т.е. конферансье. Я просто приложил свои способности к определенному делу.

Как возникла сама идея поэтического театра и давно ли она появилась?

— Давно. Она естественным образом вытекала из того, что я здесь делал, но с воплощением этой идеи мы тянули из-за недостатка возможностей. И дело не только в том, что во флигеле помещалось мало публики. Дело в том, что в маленькой комнатке не та атмосфера: ощущение междусобойчика – сидим, в упор друг на друга смотрим. Всё-таки для высокой поэзии нужен какой-то, так сказать, простор. Русская поэзия – масштабна, это такое великое явление, и в тесной комнатке неприятно и неловко говорить о поэзии.

Каковы Ваши личные поэтические предпочтения?

— Вы знаете, у меня достаточно широкий вкус, и в работе я руководствуюсь не только предпочтениями. Первый поэт для меня – Пушкин. Я вполне традиционно на это смотрю. Давайте перечислю тех, кого больше всего люблю: Державин, Пушкин, Боратынский… Боратынский, пожалуй, единственный из пушкинского века, кто не был подвержен влиянию Пушкина: он тоже идёт от Державина, но своим путём. Тютчев, Некрасов, Фет. Лермонтов, конечно, чуть не забыл… Мандельштам. Пастернак для меня сейчас поэт очень важный. Мне кажется, Мандельштам – поэт более яркий, но Пастернак сильнее отзывается в моей стареющей душе: это поэт зрелых чувств. Блока забыл, Гумилёв, Есенин. Ещё из двадцатого века – Слуцкий (один из самых моих любимых поэтов), Межиров, Рубцов, Бродский. Я боюсь ещё кого-то забыть… Чухонцев.

Вы назвали поэтов в хронологической последовательности, потому хотелось бы спросить: как Вы относитесь к современной поэзии? 

— Самую современную поэзию я предпочитаю не затрагивать… Дело в том, что, когда я жил в Москве, я активно вращался во всей этой поэтической тусовке. А поэты – люди, сами понимаете, сложные, самовлюблённые, общаются они своеобразно. За годы я так устал от этого общения, что решил стать музейной крысой. Мой девиз: «Хороший поэт – это мёртвый поэт». Хотя поэты Серебряного и Золотого века тоже были, выражаясь нынешним языком, те ещё «перцы», но мы их любим, и они уже не могут испортить наше отношение к ним. Никакое их ужасное поведение в жизни не может заставить нас их разлюбить.

Когда Вы выбираете поэтов для следующего вечера, то ориентируетесь в основном на юбилейные даты. Что ещё влияет на ваш выбор?

— Я сознательно решил останавливаться именно на круглых датах, чтобы взять за основу принцип, который не зависит от меня, от моих личных предпочтений. Во-первых, не факт, что мои вкусы разделит аудитория, во-вторых, я себя знаю: если я допущу произвол в своей деятельности, то мне сначала захочется так, потом захочется эдак, а потом вообще не захочется вставать с дивана. А юбилеи дисциплинируют. Русская поэзия огромна, поэтов хватит, и потому я решил остановиться на юбилеях: примитивный, но объективный подход. Когда ты заключён в эти рамки, то уже должен шевелиться, должен придумать, чем тот или иной поэт может быть интересен нашей аудитории.

Когда начинался поэтический театр, какая перед ним стояла задача? Чем это должно было стать?

— Театром это называется в известной степени условно. Это музейное мероприятие. Музей – не просто место, где люди ходят и смотрят на экспонаты, а экскурсовод рассказывает им, что к чему. Назначение музея гораздо шире. Здесь должны проходить мероприятия образовательного и культурного направления. Поэтому это мой авторский проект именно в рамках музейной работы. Почему я это назвал театром? Ну, а что это? Это не лекция, не концерт, не семинар, а нечто синтетическое.

Вы считаете, что театр и поэзия неразделимы?

— Всё можно разделить, всё можно разъять. Человека тоже можно расчленить. Но искусство, конечно, синкретично в своей основе, и мы всё время к этому возвращаемся. Всё рождалось из ритуальных плясок вокруг костра с какими-то возгласами, в которых был некий важный смысл, которого мы теперь уже, может быть, не понимаем. Периодически искусство возвращается к этим архаическим формам, к первооснове, потому что музыка, слово, ритм, чувство, Бог, природа – всё это проявляется определёнными сгустками искусства, и чем лучше это сделано, тем острее мы это понимаем. Может быть, даже не понимаем, а чувствуем.

Что Вы чувствовали, когда Ваш театр только открывался?

Замечательный вопрос, на который я не знаю, как ответить… Я очень волновался, конечно. Я был уверен, что смогу рассказать о поэзии многое и, наверное, кого-то заинтересую, но до какой степени и как это будет, я не знал. Поэтому я думал даже, что мы пока будем делать это где-нибудь в другом зале – поменьше, где не нужно подзвучки, потому что Белый зал сколь замечателен для музыки, столь и непрост для речи: там гулко, голос теряется. Поэтому я использую микрофон, хотя мог бы обойтись и без него: опыт «громкого говорения» у меня большой. Но я хочу, чтобы и шепоток, и любое изменение интонации было слышно. Нужно играть голосом, чтобы доносить стихи.

Расскажите о Ваших впечатлениях от первого сезона. Какие были ожидания и оправдались ли они?

— Первый раз я проводил вечер в Ночь искусств. Это было первое мероприятие нашего обновлённого музея. Было что-то страшное, потому что мы тогда не могли рассадить всех желающих – стульев не хватало. Была давка, ведь люди пришли не на мой театр, а вообще пришли в новый музей. Сидеть было негде, многим приходилось стоять… Как человек опытный, я понимал, что это не я вызвал такой интерес, это просто совпадение. Кроме того, я понимал, что многие во второй раз не придут – скажут: «Тут сидеть негде, зачем мы будем сюда ходить?» То есть это в определенном смысле пошло даже в минус. Особенно мне было обидно потом за вечер Симонова и Хармса, потому что как раз по Хармсу у меня получилась наиболее яркая театральная программа. А тема Симонова особенно важна для меня, это то, чем я очень хотел поделиться. А пришло человек от силы 30, может быть, даже 25. Но на Мандельштама и Рубцова пришло уже человек 60, и это неплохо, поскольку не у каждого есть насущная потребность в классической поэзии. Поэтому я не знаю, какие подводить итоги. Я доволен тем, что это вообще началось. Но, видимо, год – слишком маленький срок при моей неспешной жизни, чтобы делать определённые выводы. Есть, конечно, риск начать повторяться и надоедать. Но поворачиваться разными гранями и стараться быть современным и интересным – это не совсем моя стезя. Я предпочитаю идти от себя. Продолжу в том же ключе, но постараюсь искать каких-то новых гостей, артистов, музыкантов, которые будут нашу программу обогащать. Это самая сложная и интересная задача, поскольку у нас все приглашенные артисты выступают бесплатно, мне нужно завлечь их чем-то другим, не материальным.

Ваше выступление в основном ориентировано на диалог со зрителем. Чувствуется ли отдача зала?

— Чувствуется. Хотя она, по сравнению с обычными концертами, которые я веду, иная: ощущения совсем другие. Это особенно заметно, когда просматриваешь записи вечеров, потому что, когда я рассказываю, я вижу реакцию: где людям интересно, где не очень интересно. А когда смотрю записи, такое ощущение, что в зале тишина… Поэтому я не очень активно выкладываю их в Интернет: они не дают представления о вечере, получается монолог, а монолог – это не совсем то, что мне нужно.

К концу сезона становится заметно, что образовался круг людей, которые постоянно посещают Ваши вечера.

— Это меня радует, но, конечно, было бы лучше, если бы таких людей было ещё больше. Но я смотрю на это, как мне кажется, трезво, потому что в любом случае это музей – не театр, не шоу-программа, не эстрада – поэтому, конечно, наша аудитория достаточно узкая.

На шоу-программы, как правило, ходят один раз, и затем ставятся другие шоу-программы. А Ваши вечера связаны между собой, и, если человек пришёл один раз, он уже старается попасть сюда снова.

— Я рад, если это так. Хотя не думаю, что это всегда так, потому что наверняка многие люди один раз пришли, поняли, что им это не нужно и больше не придут. Конечно, хотелось бы, чтоб посетителей было больше, чтобы музей зарабатывал… Что-то я всё сегодня на деньги свожу (смеётся). Вход на мои вечера по музейным билетам, это всё идёт в кассу музея, у нас серьёзный финансовый план, и мои вечера помогают его выполнять, чем я чрезвычайно доволен. Музеям, как вы знаете, не очень легко живётся… Государство сейчас вложило в нашу реконструкцию большие деньги, и нужно показать, что мы эффективны.

Потрясающе, что после открытия дома Боратынских в музее развернулась такая бурная деятельность! Это настоящий подарок жителям города.

— Мы были к этому готовы. Мы столько лет ждали, мы зрели, у нас были идеи… Ну, и кроме того, у нас теперь уникальный зал – для камерных концертов он просто идеален. Такой акустики именно в камерном варианте у нас в городе нигде больше нет. Будут красивые стулья – будет ещё лучше (смеётся). Хотя мы не хотим увлекаться только концертами, это тоже наша деятельность, но всё-таки побочная. Концерты – замечательно, но наша работа этим не исчерпывается.

Существует ли какая-то общая идея, на которой основаны Ваши вечера? Что вы хотите в конечном счёте донести до своего зрителя?

— Я совершенно уверен, что в такое неспокойное и сумбурное время, как наше, классическая русская поэзия – это то, что нам надо. Если даже кто-то этого пока не понимает, он, придя на мои вечера, я надеюсь, это поймёт, потому что классическая русская поэзия прекрасна не только мыслями, которые она нам дарит, не только чувствами, которые она в нас пробуждает, – она гармонизирует пространство. В поэзии – не только в русской, но особенно в русской – есть своя удивительная музыка, лад, ритмическая основа… Много ли мы сейчас читаем поэзии? Очень мало. И слушаем мало. Хотя, слава Богу, у Вениамина Смехова есть прекрасная программа на канале «Культура», выходят аудиокниги. Я иду в том же русле, я не революционер. Русская классическая поэзия очень нужна, поэтому приходите, и вы испытаете её силу «на собственной шкуре».

Оставить комментарий